Я была тогда с моим народом, Там, где мой народ,к несчастью, был. А. АхматоваИдея "Реквиема" А. Ахматовой может быть выражена в форме долженствования и противоречия. Поэт должен выразить своё личное горе, иначе — паралич памяти и безумие. Поэт должен выразить народное горе, стать голосом "стомильонного народа", иначе — разрыв исторической памяти и потеря исторического смысла. Но единственная возможная реакция на ужас происшедшего — немота. Отсюда трагическое противоречие "Реквиема": необходимость слова в ситуации немоты.Б. Пастернак в своей рецензии на военные стихотворения А. Ахматовой писал об одном из них: "Ее стихи об убитом ленин-градском мальчике полны душераздирающей горечи и написаны словно под диктовку матери или старой севастопольской солдатки". Приведем одно из военных стихотворений Ахматовой:И все, кого сердце мое не забудет, Но кого нигде почему-то нет... И страшные дети, которых не будет, Которым не будет двадцать лет, А было восемь, а девять было, А было... Довольно, не мучь себя, И все, кого ты и вправду любила, Живыми останутся для тебя. Два многоточия, обрывающих фразы, полубезумное "почему-то", в котором скрывается отчаянное "почему? "" еще ближе к безумию — перечисление, передающее неотступность горя ("А было восемь, а девять было, а было...") — это все признаки речи на грани немоты. На рубеже тридцатых — сороковых Ахматова, если так можно выразиться, пишет под диктовку немоты:Последнюю и высшую награду — Мое молчанье — отдаю Великомученику Ленинграду. Немота, невозможность говорить становится лейтмотивом "Реквиема", поэмы о мире как бессмысленном сне и о горе, бессловесном, невыразимом:Все перепуталось навек, И мне не разобрать Теперь, кто зверь, кто человек, И долго ль казни ждать. Вот как об этом рассуждает И, Бродский: "Трагедийность "Реквиема" не в гибели людей, а в невозможности выжившего эту гибель осознать. Его, "Реквиема", драматизм не в том, какие ужасные события он описывает, а в том, во что эти события превращают твое... сознание, твое представление о самом себе".Никто в русской поэзии не смог бы лучше Ахматовой, простым и сдержанным словом, выразить экстремальное душевное состояние. Это удивительное свойство ее лирики обнаружилось еще в начале творческого пути, когда были написаны такие, например, строки:Десять лет замираний и криков, Все мои бессонные ночиЯ вложила в тихое словоИ сказала его — напрасно. Пережитое Ахматовой в тюремных очередях, однако, превышало все возможные "замирания и крики" обычной жизни. Это, как и концлагеря, еврейские гетто; колымские рудники и другие ужасы XX века, ощущалось как нечто запредельное, отрицающее человеческий опыт и "исторические привычки". Как же это выразить? Ахматова сделала, казалось бы, невозможное: выразила немоту и таким образом преодолела немоту (то есть сделала то, к чему призывала другая мученица русской поэзии XX века — М. Цветаева: "— Петь не могу! Это воспой!").Испытывая жестокие угрызения совести (которые пытается реконструировать И. Бродский: "...да что же ты за монстр такой, если весь этот ужас и кошмар еще и со стороны видишь?"), Ахматова подвергает свои же собственные страдания поэтическому анализу:Уже безумие крыломДуши накрыло половину,И поит огненным вином,И манит в черную долину.И поняла я, что емуДолжна я уступить победу,Прислушиваясь к своему,Уже как бы чужому бреду. Лирический герой Ахматовой раздваивается: с одной стороны, сознание, страдающее и не выдерживающее страдания; с другой — сознание, бесстрастно наблюдающее за этим страданием:Пет, это не я, это кто-то другой страдает. Я бы так не могла, а то, что случилось, Пусть черные сукна покроют И пусть унесут фонари... Ночь. Выражение невыразимого — задача, не решаемая с помощью привычного к горю простого и сдержанного слова Ахматовой. Ясная логика и классический строй ее стиха прерываются, размер нарушается. "Черные сукна", ночь без фонарей — иносказания, означающие остановившуюся, парализованную речь. Как "личность", как лирическое "я" Ахматова не может говорить. Благодаря чему она все же говорит, благодаря чему вновь обретает классические размеры и благородную ясность?Она получает право на слово как обязанность — она призвана сказать от имени всего "стомильонного народа". Она должна свидетельствовать."Как-то раз кто-то "опознал" меня, — пишет Ахматова "вместо предисловия". — Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами... очнулась от свойственного нам всем оцепенения и, спросила меня на ухо (там все говорили шепотом): — А это вы можете описать? И я сказала: — Могу". И Ахматова начинает свидетельствовать — с опорой на традицию, на мировую культуру."Мы все время слышим разные голоса, — говорит о "Реквиеме" Бродский, — то просто бабий, то вдруг поэтессы, то перед нами Мария". Вот "бабий" голос, пришедший из заплачек и горестных русских песен: Эта женщина больна, Эта женщина одна, Муж в могиле., сын в тюрьме,Помолитесь обо мне.Вот — "поэтесса", с безмерным удалением оглядывающаяся на погибший, как Атлантида, серебряный век:Показать бы тебе, насмешнице И любимице всех друзей, Царскосельской веселой грешнице, Что случится с жизнью твоей... Вот, наконец, жертвенные тюремные очереди приравнивают каждую мученицу-мать к Богоматери:Магдалина билась и рыдала, Ученик любимый каменел, А туда, где молча Мать стояла, Так никто взглянуть и не посмел. Три древних традиции — народно-песенная, поэтическая (недаром процитированы пушкинские слова: "каторжные норы") и христианская помогают лирической героине "Реквиема" выстоять в неслыханном испытании. "Реквием" завершается преодолением немоты и безумия — торжественным и героическим стихотворением. Оно перекликается со знаменитыми "Памятниками" — Горация, Державина и Пушкина. Ахматова "дает согласье" на памятник себе, но с условием, что поставят его ...здесь, где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов. То есть с условием, что это будет памятник не поэту, а матери, одной из многих и многих.Завершение "Реквиема" таким "памятником" означает победу человека над ужасом и оцепенением, победой памяти и смысла:Затем, что и в смерти блаженной боюсь Забыть громыхание черных марусъ, Забыть, как постылая хлюпала дверь И выла старуха, как раненый зверь.